«Снюсть, Анютинка и алкосвятые»

Алексей. А. ШЕПЕЛЁВ | Проза

«Снюсть, Анютинка и алкосвятые»

Фрагмент романа

Трудовые будни камазиста-камикадзе и соцсеть VVeduvzapoy.Ru

…Сколько мы изведали всяческих экзерсисов, но тогда, в морозы, это было вообще нечто запредельное.
Пытаясь «налаживать семейную» со своей новой пассией Мумкой и работу в качестве пилота «Камаза», он вдруг срывался, звонил мне: «Лёлик, ты где? Давай щас встренемся на Кольце. Лёлик, срочно. Нет, ты что – просто поговорить». Да уж, примерно как для меня – «вести научную».
И я являюсь! Хотя и не без реприз:
– Голосвят ты, Максим горьчайший, сын собинный, тюфяк кабинный, очумел ты, видно, до корней совсем, с панталыку сбился и меня восхотел в такой морозяк с собой закружити! На дворе, чай не бачишь, минус тридцать два!
На те увещевания Максимий с неподражаемой наивностью и уже давно проглядывающей у него алкашовской верой в ещё более наивную простоватость окружающих вяло-экспрессивно занывает:
– Не, пить я не могу: у меня Мумка должна завтря прийтить, даже сёдня… Ежели пить, я б сразу и сказал: давай нажримси!.. Я так…
И конечно, бесконечно опаздывает. «Но есть же человеци, – думается мне, пока ноги самопроизвольно выделывают почти с амплитудой камаринского, – хотя их и немного, которые живут отшельниками в скитах, в затерявшихся дальних деревушках, в лесах в землянках и избушках, как, например, знаменитые староверы Лыковы – не по адресу бубличному: «нехорошая квартира», «Дом-2», «Улицы разбитых фонарей», «Город грехов», «Планета обезьян». Живут, как жили, не получая почты и прочих вредоносных импульсов и микробов цивилизации, и для них и нынче, что «Витас» какой-то, что «Вискас», самоё названия вообще пустейший звук – дай бог, чтоб Пугачёву за Пугачёва не приняли, рогатиной ощетинившись!..»
На улице до того нестерпимо, что мы едва можем стоять, приплясывая – куда уж говорить!
– Лёл-лик, я в-вот что х-хотел… – начинает святой и в течение минут четырёх я стоически выслушиваю пару-тройку довольно общих, логически противоречащих одно другому предложений о проблемах его личной жизни (жена ушла… на хрена так делать… но я её люблю… Мумку я тоже люблю…), а потом отрывисто мямлит о тоже чем-то солидарных с людьми форсунках, топливных насосах, их шлангах и проводах – обо всём том, чем так богат его железный Рос(c)инант (доставшееся от предыдущего водилы «РОССИЯ» на наклейке на лобовом стекле «Камаза» он умудрился переиначить в благородную кличку!). В самый момент кульминации, когда я уже хотел плюнуть и рвануть от него прочь, достаёт из кармана некую частицу от своего машинного коня (какую-то втулку) и в знак признательности дарит мне! Автоматически принимаю. Пэтэушных сантиментов чужд, но уже резко уйти не решаюсь. А он, растроганный моим откликом, добавляет ещё и весь сияющий подфарник и свечу от почти своей – «если бы не пил» – «Волги»! И как, скажите на милость, после такого не принять приглашение – или не пригласить самому – зайти в «Спорт» хотя бы «по кружечке»!
Чтобы как-то перевести разговор на другую тему (один знакомый заметил: «За час с Максимом я узнал о «Камазе» больше, чем за все предыдущие двадцать четыре года!»), я сообщаю, что вот, например, по-английски be called to the bar, что буквально означает «быть позванным в бар», это «стать адвокатом». Больше получаса уходит на разъяснение оного и на «по кружечке» – в том числе потому, что настырный святоголик постоянно сбивается на «Лёлик, давай возьмём мне сотку – что просто так пить?! Ну, соточку – от неё ничего ведь не будет!», не замечая, конечно, очередной логической противоречивости. Я замечаю и знаю, и дабы отказать благовидно и кратко, говорю: «Пятьдесят». Консенсуса нет, пиво кончается, рандеву тоже… (А только ведь начинаешь приходить в себя!.. так сказать, отогреваешься…) Известно, что если всё же взять по второй (разумеется, за мой счёт, исключая – то есть, простите, включая – его мелочь), то всё, адвокатская практика на ближайшие трое суток обеспечена. Это как «Сказано…» – и дальше сама истина. Поколебавшись, предлагаю соломоново решение: одну (кружку!) на двоих. «И соточку», – добавляет св. Максимий. «На двоих», – ещё добавляет. Нет, отрезаю я, одну и полтинник тебе! В кассе нет сдачи, и я даже предлагаю взять ещё что-нибудь типа бутерброда с сельдью или даже чипсов, но узнав, сколько сии тощущие на вид излишества стоят, берём сотку. Расщедрившись, Максимий даже заказывает стакан запивки – «для Лёлика». Я стоически пью пиво, брезгливо прикасаясь и к газировке… Максимий потягивает водочку, почти не запивая, невольно смакуя, непроизвольно нахваливая… на глазах преображаясь… Я осознаю, что вот прямо сейчас он преобразится, а я нет, и алкашовским жестом останавливаю его последний глоток. Уже через минуту я чувствую что и должен был почувствовать сразу. После недолгих обсуждений и расчётов решаем взять на все ещё столько же.
– Лёлик, может сразу к тебе? – вдруг проявляет необычайную логичность алкосвят, – там мы можем на это взять цельную бутыль!
И тут же нас оповещают, что аудиенция и практика окончены – заведение закрывается; мы поспешно выходим и поспешно – на остановку. Долго ждём ставшего непомерно хорошим автобуса, долго едем… На местах – ещё поспешней – в ларёк, после – ещё поспешней… Поскользнувшись, Рыцарь Весёлых Простецких Ражек и Наянной Печальной Коряги1 падает, увлекая и меня… Хлобыстнулись об лёд неплохо, но главное – водочка-то цела!..
…И однажды утром вдруг приходишь в себя, как заклятье твердишь филфаковскую формулу «факт фабулен», но понимаешь всё же какую-то её недостаточность, если не абсурдность, и начинаешь просто считать артефакты: жёсткие медяки, непонятные синяки, промелькнувшие, как «мельк млика», дни и разномастные пустые бутылки с аптечными пузырьками…
Ни свет ни заря св. Максимий, кое-как очнувшись, начинает ныть, что ему «надоть иттить на роботу», ещё больше он ноет, чтоб «Лёличек-ну-пожалуйста» последовал его сопровождать (вот те на!), и ещё больше, что «нельзя не пойтить, нужноть обязательноть – зарплатуть дадуть». (В последние недели две, клянча на выпивку, он всё пихал всем под нос какую-то видавшую виды бумажку с малоразборчивой цифирью – и под оное назанимал, как тот Мавроди, у всех астрономические в итоге суммы!). Памятуя о том, как псевдосвятствующий поступил в прошлый раз – не удержавшись, начал отмечать прямо На Работе – В Автокомбинате – а именно: закупил на ближайшей базе (куда я устраивался) из-под полы два пузыря дорогущего коньяку и коробку шоколадных конфет, всех угощал (шоферню!), позвонил Иерокезу, пригласив и его, но не вытерпев ждать сорок минут до его приезда, вызвал такси, после чего они на двух машинах отправились «по барам и по бабам»… В результате как сквозь сон он помнит, как их вытолкали на асфальт и стали бить пинками, потом «всех вместе» забрали в милицию, отпустили, и очнулись они, где и ожидали – в притоне (сердобольные девахи их не бросили, угощали палёной водкой, «но секса точно не было»!), а утром, перед приходом начальства, тоже выпроводили – и так ушли все 1443 рубля, «и даже больше»!
В общем, перспектива заманчивая, это вам не в бар быть позванным. Увидев, что сам он еле ходит, а отговаривать бесполезно, я взял его под руку, и повёл…
В троллейбусе в такой ранний час – шесть утра! – оказались сплошь всё Максимиевы коллеги по работе. И что ещё более удивительно, многие были в таком же состоянии, как мы, и разговоры велись всё о том же и отчасти даже в крайне знакомых терминах, иные из которых были введены самим Максимием, а некоторые (посредством него же) и самим мной!.. Разузнав о зарплате и стрельнув денег (где-то около 1,5 руб. – больше не дали), он поздоровался с кондукторшей и, пообещав и ей большие барыши с зарплаты (о коей, кстати, тут были получены только такие сведения: «Морковный хрен тебе в насос!»), расплатился почти за одного.
На конечной все слезли и длинной тёмной вереницей потянулись в морозной полутьме в одну сторону, потом поток раздвоился. «В аптечный пункт», – откомментировал «святой человек». С утра?! – удивился я, что не с обеда. «Кто на ремонте», – равнодушно пояснил Максимий. А что ж вы хотите от здорового мужика за 1443 рубля – разве что коньяк и шоколад!
Попросил подождать пять минут у проходной, пока он будет проходить медосмотр. Я рассчитывал минут на двадцать, но в таком дубняке и паки под взглядами идущих туда и едущих оттуда шоферюг провёл час двадцать (!) – наконец плюнул и ринулся пешком домой… Чрез несколько десятков метров меня нагнал грузовик, посигналил, весь на парах, с тёпло-душевной музыкой Аркадия Северного – святомаксимиев Росинант!
«Что ты там тест Роршаха, что ль, проходил?!» – прикалывался я, но алкосвят, настолько органично вошедший в роль шофера-пэтэушника, никак не отреагировал… Да он и вообще реагировал странно – да и реагировал ли вообще?! Я присмотрелся: вроде бы всё на местах (с отцом и братцем за последнюю пятилетку я, сидя сбоку, намотал на сих трясуще-ревущих грузовичищах как минимум тыщ пять кэмэ!), однако само то, что вот этот вот гомункулёнок, изображавший вчера до утра корюзлого2, а сегодня с утра являющийся им как таковым, ещё и руководит, как говорила бабушка, всей машиной, такой огромной, тяжёлой, бездушно-послушной!..
И вот, когда мы доехали до первого перекрёстка и, остановившись на светофоре, должны были проследовать дальше… «Лёлик, я что-то не могу… я боюсь…» – еле слышно в гудках, сигналящих сзади и сбоку! – прогундел св. дальнобойщик от алкоголизма. Вот те на! «Лёл-лик, где же наша звезда?..» – приговаривал он, икая и трясясь, выключив зажигание и Звездина, был трогательно жалок, словно отощавший под конец жизни до сорока килограммов любимый музыкант3. Полчаса я объяснял ему, что я-то не умею водить, и что мы стоим в центре перекрестья, создав затор, и что кончится всё оное-сие в ментовке…
Кое-как я, уговаривая его и поэтапно руководя руководящим в самых отъявленно руководящих терминах и даже иной раз придерживая руль, довёл всю эту систему до двора псевдосвятого. Осознав, что он сегодня вряд ли куда поедет (совал мне путевой лист и заунывно зазывал «со мной под Липецк за семечками»), алко-Максимий предложил взять водки и «просто посидеть в машине, а то дома палево». Денег не было, и ещё мне припомнилось, как в прошлый раз с ним «просто посидел» (правда, ещё в «Волге») О’Фролов: «Не успели почать флакон, как подкатили святомаксимиевские родичи и зачали так сильно и истерично долбить в стекла (тонированные), что стало страшно, и я открыл… Тут же меня вышвырнули (без денег и ночлега!), а святейший был тут же, на асфальте, на виду у всех, закатан папашей!..» Посему я всячески направил наши стопы на квартиру к алкосвятому Ундинию-надомнику.
Только недавно мне пришло на ум, что алкоголизм (как и наркомания, два порока, получившие сплошное распространение в не насчитывающей и сотню лет «сугубо нашей современности», да и многие другие «новые» пороки и болезни: маньячество, сексомания и ей обратная асексуальность, педофилия, шизофрения и т.д.) непосредственно обусловлен средой обитания, а точнее урбанизмом как философией и единственно возможным (доступным) способом существования. Производство этилового спирта и морфия-героина в чистом виде (как и сахара) стало возможно только в урбанистически-технократическую эру. Равно и их массовая распродажа. Раньше «просто обдуплетиться» было довольно проблематично, была совсем другая культура пития и пьянства, плюс само вино не могло быть крепче 16 градусов, а приличные люди его вообще разбавляли; сейчас же – пожалуйста, на каждом шагу… Утверждают, что в древние времена это было ритуальное, объединяющее племя действо – музыка, танцы и прочий синкретизм. Теперь же – идивидуал-кретинизм: мало того, что свои пороки («проблемы») не дают покоя, от скученности ближнего своего загрязнена вся среда, пусть даже у них это «радость» – душа нараспашку – врубил музон, телешарманку или за стакан и за гитару взялся… Пишут, что для эллинов до эпохи Искандеровых войн полис был космосом, то бишь порядком и благостью натуры – что уже само по себе крайняя противоположность Петербургу Достоевского и Белого, Метрополису и тошноте Сартра – не говоря уж о тамбовском автовокзале!
Положение сие, понятное дело, не ново («грех по лесу не ходит, а по людям» – как миазмы, как грипп, когда, как поёт Летов, «тесно в раю»!), да и сколько раз брезжило оно пред моим разбалансированным сознанием, когда я ехал, трясясь от «рабочей пятидневки» и безрессорности «пазика» или «головастика», отсачивать в деревню (как и ОФ в свою), а стоило вернуться через день-другой в городец, как первое, что делалось при сходе с автобусной подножки – приобретались сигареты и пиво, а то и сразу квазивино и водка… Точно так же, несмотря на все скандалы и заверения, поступал и Максимий.

2. «Нехорошие котята», или «Святые на бесах»

Полежаловки у св. Ундиния на дому – святое дело. Столько всего изведано, что стыдно становится. Для меня, а после для ОФ это было, в несколько разные периоды, единственным развлечением, общением и утешением в одиночестве. Причём О’Фролову, наверно, всё же больше досталось. Алкосвят Максимий, сухофрукт практически полностью чуждый такого предрассудка, как совесть, вообще отдельная история, вернее, целый цикл оных, охватывающих неприлично продолжительные периоды пребывания на змиестационарной орбите в семействе Гагариных. (Именно такое именование получил в его нетрезвых фиглярских губках гостеприимный дом Ундиниев: украшающий зал большой рисованный портрет белобрысенького Ундиния-школьника, теперь кажется, и впрямь не оставляет других ассоциаций, как со светлым образом первого космонавта). Сам Ундиний, в теперешних летах больше похожий, как помните, на Фантомаса в маске с её полуулыбкой – король квартиры, после окончания своего «физтеха» выходящий из неё лишь по крайней надобности.
Это мой ритм существования в основном таков, что для меня сии два-три дня на малой сельской родине исключают включение в… гм… общественно-производственные общения и заняты чтением, письмом и уединёнными сельхозработами (всё-это, правда, не поощряется), а если жить нормальной жизнью?..
Новизна в том, что теперь альтернативы почитай что и нет. В деревнях и сёлах и повсюду в одноэтажной необъятной окраине пьют просто нечеловечески тотально, и виной тому единственно урбанизм, который проник в каждую пядь русской земли и в каждую клеточку сознания нынешнего селянина! Деревни, деревенского, деревенских уже давно нет! Никто ничем не любуется, не живёт ни в какой ни в гармонии, не играет на гармони: везде машины, ларьки, деньги, сотовые телефоны и «Дом-2», только всё это не в таком уж центре бытия и вожделения, ведь существование тут у подавляющего большинства не праздное и течёт, по сути, на грани выживания, но всё же всё равно проникает, как вирус в оболочку клетки, в некий центр внимания. У нас в Сосовке N, к примеру, один ларёк – в центре – продаются привозные товары, и цены на них примерно такие же, как в центре Москвы (доставка в Тамбов, затем в район, затем сюда, плюс бонус-накрутка от местных продавцов-наймитов –«раскупят!»); и действительно, все товары охотно раскупаются. (Это при том, что зарплаты тех, кто работает в уцелевших госучреждениях, максимум тыщи две-три, а большинство не получает денег вообще!). Что, казалось бы, захочет купить человек, у которого свои овощи и яблоки, иногда мясо, по крайней мере курятина и яйца, молоко и т.п.? Как ни странно, в первую очередь чипсы, чупа-чупсы, сухарики, донельзя сублимированное мороженое и прочую такую дребедень – и в первую очередь для детей (начиная от года!) и подростков (заканчивая тридцатником!). По-прежнему в чести колбаса – дешёвая, плохонькая (дорогую сюда не повезут), но дешёвая не для местного кармана. Не гребуют и настоль же дешёвыми «готовыми» пельменями, блинцами и котлетами. И чтобы получить все эти «блага», сдают за копейки быка или свинью, центнеры картофеля и тонны зерна, сдают целиком, оставляя себе только то, что не принимают (рога, копыта, ливер, мелочь картошки, некондиционное зерно кормить скотину – круговорот), сами практически не вкушая, не перерабатывая – домашние колбаски у нас никто не делает. Как индейцы побрякушки – за баснословную цену! Даже те товары, которые вроде бы необходимы, свезены со всего света и до неприличия адаптированы: всё в тюбиках и пакетиках, как у космонавтов: лапшичка, паштетик, супчик, кашка, чай, кофе, табак, экстракты, заменители… мало что осталось и от природы, и от культуры… Без усилителя вкуса человеку явно чего-то не хватает, а кто родился в 2000-е в бедняцкой семье, вряд ли без него что и пробовал, ему уже «со вкусом дыни» (со вкусом дезодоранта какого-то!) куда предпочтительнее тонкого и сложного аромата восточной тыквины. Ошибка индустрии в том, что ГМО не рекламируют – их бы раскупили влёт! Любая простецкая пошлость вроде «улучшения качества (а вообще и на словах давно уж пора переходить к количеству) интимной жизни»: «Покупайте ГМО – для неё и для него!» (У тех, кто провёл детство в городе, в стерильной среде, видите ли, даже на кота и цветы – аллергия, а нам, деревенщинам, переварить химикаты – самое то). Плюс, а вернее, минус – упаковка: добрую часть современный потребитель переплачивает именно за неё – чтоб тотчас же выкинуть оную, скрывающую сущность товара (вспомним, как противоположное, нехитрые упаковки советского прома). Выбросить в мусорное ведро (в деревне никогда не было такого понятия!) – в окружающую среду (опять же не было, да и нет понятий «свалка», «уборка мусора») – примерно то же происходит и в мозге, и в душе (словесно-ментальный телемусор имеет ту же природу), всё это оседает мёртвым грузом, тромбом, гнилью, плесенью, зловонием… А иные и вообще ничего не делают – просто пьют, потому что хотят – хотели – обычной городской жизни, тянулись душой к «большому миру», где «всё есть», но со временем, отчаявшись «вырваться», махнули на всё рукой. Невдомёк несмышлёному есенинскому жеребёнку, что бежать-то надо не вслед за чугунным поездом, а в обратную сторону – от него подальше!
– Интересно, – заколёбывал я почас Максимия по пути к Ундинию, – были ли вообще святые в городах? Ну то есть в городах, уже похожих на наши – сплошной вокзал, помойку и рынок?.. Да не юродивые, я имею в виду, а просто святые.
– Ну, Лёлик, как тут можно чтоб не юродствовать.

<…>

***

Как факт фабулен, так постоянен алгоритм «полежаловок». Стоило мне, стоит О’Фролову или Максимию зайти к Ундинию ненадолго под каким-нибудь благовидным предлогом… записать что-нибудь на диск, отправить что-то по эл. почте… В который раз уже приходится признать пагубное влияние на здоровье и нравственность развития высоких технологий!
Как ни странно, чаще всего такой непустой визит совпадал с получением Ундинием-старшим пенсии, а значит с начальным этапом посвящённого оному «небольшого» банкета. Вместо обычных полежаловок, с их жёсткостью, праздничные встречи в доме-музее Ундиния довольно приличны и мягки. Сначала берётся немного водки, закусь типа сельди, колбас и фруктов, даже можно под шумок кое-как заказать такое баловство, как сок на запивку или какие-то неофициальные напитки типа баклажки пива. Все очень довольны, всем очень весело. Это, собственно, боеголовка, вершина процесса или, с другого конца, реактивный двигатель, который, как и полагается, скоро отпадёт. А следом и другие ступени. На третий день уже появляется подозрительность, начинается подсчёт финансов. Ундиний, как правило, имеет заначку, гостям тоже приходится порыться в карманах, повалтузить друг дружку. Берётся самая дешёвая водяра или самогонище (всё это осуществляет «нагондонник», который ещё вполне подвижен и выбивает себе право «чтоб два раза не бегать») да килограмм пельменей (горячим бульоном закусывать водочку – поистине чудесное изобретение св. Ундиния!). «Четвёртые сутки пылают станицы!..» – несётся сквозь форточку в мир радиопесня с нестройными алкашовскими подпевками – тоже, в принципе, весело, но уже не без надрывных ноток.
Потом берётся то же самое и полкило. Потом просто то же самое, и побольше. Потом просто побольше, потом ещё, и ещё. Наконец всё кончается, но смириться с этим смерти подобно, и всё равно ещё несколько раз берётся ещё!..
Выход из дому во внешний мир – такое же фантастическое, невероятное и болезненное мероприятие, как высадка человека на Луне. Но дядь Сашу это никогда не останавливало, если, конечно, он сам ещё был ходячим; сегрегаты, исчерпав всё, что можно, отваливают, и тут приходит заветное время «нагондонника» – который так же хренов, как и все, и вообще по своей натуре возглавляет эпидемию абулии, но что поделаешь… О’Фролов Величайший, к этому времени уже нашкодивший котёнок, безропотно надевает скафандр и согбенно вылезает из люка…(Если котёнок обмочил постель св. Ундиния, облевался, заходился и на всех кидался или ещё что – то какие могут быть разговоры, это и есть наш незаменимый в таких случаях гонец, разведчик и ассистент, поэтично именуемый нагондонником).
Постоянно вкушающий C2H5OH почти непрерывно находится в изменённом состоянии сознания – в эйфории или жёсткости, в некоей расслабленности – как тела, так и сознания! – и некоей нездешности – как сознания, так и тела! Причём реальность одновременно и та и не та, как будто в ту же реальность входишь через другую дверь, через другой коридор. Например, если встаёшь «не как люди», по распорядку, а в четыре дня или в четыре ночи – твой «день» уже начинается по-иному… На время даётся ощущение полёта в пространстве и времени; в обычном состоянии человек тоже мало контролирует сознанием большинство функций организма: так, когда идёт, не задумывается, какую ногу ставить вперёд, не лезет в карман с семечками слов ещё и за мыслью, но постоянно вынужден рационализировать всё происходящее, осознанно совершать осознанные действия, подыскивать (для себя и других – зачастую мучительно!) приемлемые мотивации… А тут – вообще полная лёгкость, бесконтрольность, расхлябанность (народные выражения про пьяного: «распрягся», «море по колено») – как и где ещё такое возможно?! Во сне?! В компьютерной игре?! Передают, пьянчуги прыгали и выпадали с седьмого или десятого этажа – опять же «малого и пьяного бог бережёт» – и хоть бы хны, случалось, что даже в авиакатастрофе те единицы, кто выжил, были сильно под градусом! А сколько падений, сбоев в работе организма, мордобоя и прочих экзерсисов им приходится без огласки и без оглядки переносить каждодневно! Так что с физической стороны дела (хотя, конечно, и с психологической тоже) алкоголизм и впрямь чем-то подобен космонавтике – недаром его адептов именуют алконавтами. Дискомфорт, перегрузки, кровь приливает к голове (задействован лишь малый круг кровообращения), еда кажется безвкусной, спазмы, изоляция, нахождение не в привычных координатах, риск…
Коряжка-то в её невыносимости приходит не сразу. По нашим подсчётам, если делать дью лет с четырнадцати, оная появляется как факт в аккурат в описываемые здесь в начале двадцать четыре. Года через три-четыре она становится невыносима – о чём тоже свидетельствуем. Дальше – больше…
Милое дело, когда идёшь вдвоём, с подстраховкой, с напутствием стопкой. Когда, например, сопутствуешь Максиму, который, как правило, бывает не таким говённым, как мы, или другому какому приползанину дома Гагариных. Но Максим, как мы помним, наянный: начинает рядиться, порой совсем заговариваясь, с продавщицами, рассказывает о себе, устройстве «Камаза» и о «ГО», заговаривает с прохожими, вечно братается с какими-то морячками и курсантами. Одним словом, для преднакоряжного человека – спутник невыносимый. (Другие котята – тоже понятно – ничем не лучше, даже хуже). А преднакоряжность – зело хрупкий баланс, и от взмаха кр… котиного уса может быть нарушен в любую сторону.
На отходняках становишься полным рыдваном физически, во всех мыслях и действиях проступает необычайная эмоциональная напряжённость, всё принимается близко к сердцу, а любое творение – как работа на износ. Совесть (с неё, как правило, всё и начинается при пробуждении) по-настоящему совестливая, трепет по-настоящему трепетный, страх реально страшный, любовь и преданность трепетные, щемящие, зудящие под кожей, ноющие, как больной зуб или Максим, спирающие дыханье и сжимающие и колотящие сердце, всё – всё трепетное!.. (До этого и не поймёшь само значение слова – что за «трепет»?! «Трепет по-настоящему трепетный» – полный абсурд!). Полярные ощущения, эмоциональные крайности. Ведь что такое жрать? – часть отягощений, телесных и душевно-духовных, просто откладывается в запасник, переносится в будущее (в коряжку) – вот и всё. Иными словами, на время отключая мозг, потакаем потаённой человеческой потребности не быть человеком. Это уже гораздо позаковыристее будет, чем потребность (тоже самая базовая) в остроте и смене ощущений, но тоже, кажется, отмеченная самыми умными из психологов, но почему-то не соизволивших отметить, что всё же на время (хотя такое время, Future in the Past, безусловно, всё копится, прибывает-пребывает и в себя затягивает), чтобы потом, поутру на коряге, стать человеческим существом с удвоенной силой ума и чувств – как у талантливых детей-аутистов, говорят, случаются странные аффекты, выбросы агрессии, а на другой день они ничего не помнят… Во всяком случае я лично так долгое время и поступал, пытаясь ловить волну, используя побочный положительный эффект разжирания, стимулируя и организуя своё творчество, как Достославный, прости Господи, припадками эпилепсии.
Как и от работы, житьё-бытьё со змием приобретает ритм, подобный чередованию приливов и отливов. Первый день коряжки (небольшой, после одноразового обжирания) – пик активности, физической и интеллектуальной, когда несмотря на телесную боль и тяжесть делаются такие дела, к которым просто так страшно и приступить («Ты хоть раз варил щи не с будунища?!» – смеётся О’Фролов), затем следует ночь без сна, и на второй день – раздражительность и злоба, вчерашняя эмоциональность, доходящая до сентиментальности, кажется чуждой, чужой и абсурдной. В общем, у большинства мужчин тоже есть свои критические дни, по симптомам весьма схожие с ПМС и болезненными месячными. Когда же долго не припадаешь к чарке, несколько дней или даже около месяца, мелочность, мелочная злоба и раздражение незаметно, и постепенно всё заметнее, копятся, как бы приплюсовываются, и возникает неосознанная, а далее и вполне осознанная потребность омыть мозг, избавить его от всего наносного и бренного, точно так, как память очищается в процессе сна.
Но даже ежу уже ясно, что такие эксперименты опасны, для их проведения на себе нужна специальная подготовка – не так ли, доктор Джекилл? Обольщаться какими-то «эффектами» вряд ли стоит, а зависимость вызывается не только психологическая или физическая (если так закостенело подразделять её закостенелые фазы), но и более тонкая, как бы духовная – когда переживать лучшие моменты своей судьбы – вдохновения, озарения, полноценной деятельности, доверительного содержательного общения, любви – уже без подпитки не можешь. Всё блёклое, жухлое… как игроману уже не в кайф обычная reality. Еженедельно и ежедневно сменяются циклы и состояния: насос всего-то 5-25 мин., а далее опять сплошная зеброскачка – ражки-коряжки, тутти-фрутти, фифти-фифти.
Так вот, Максимий… Однажды зашёл он за покупкой в «Перекрёсток» (ларёк прям у дома св. Ундиния, не путать с сетевиком в Москве), а я, не решившись, жду его у двери. Пять минут нет, десять, двадцать… люди заходят и выходят… Наконец скрепился сам, захожу: святоголик жмётся в хвосте очереди, робко пропуская всех вперёд!.. «Мне, знаешь, Лёлик, показалось, что подойти к прилавку и сказать прям при всех: мне водки, три бутылки! – крайне непристойно, гребостно!..» Кое-как всё же взяв, мы вышли, прошествовали шагов десять, и тут Максимилиан вдруг куда-то ухнул и так и распластался, разбив одну из бутылок, и главное, у него напрочь отказали ноги и пропало желание (осознание) куда-то идти. Он приклонил головку на какой-то кирпич, поджал лапти (и губки!), свернувшись, как кошечка на кочке, посреди улицы. Каких трудов стоило мне дотащить, затащить его (и остатки пойла!) по сугробам и лестнице, до орбитальной станции!
<…>
Но фантазии и истории, в самом их неприкрытом гротеске – всё равно остаются, их не отнять. Так, св. Максимий в предпраздничные новогодние дни относительно приличных банкетов принялся, подобно мне, растобаривать. Оказалось, что он грезил не только об очередном стаканище, но ни много ни мало о создании специального алко-реалити-шоу, которое было бы куда как интереснее и понятнее в России, а в сравнении с «Домом-2», бесспорно, даже и куда назидательнее. Тут как на грех до Тамбова докатился кастинг на последний, и алкосвят занаянничал о нашем во главе с ним «в оном урочище и ристалище» участии… Короче, вербовал бедный даже котенят! Пока не выяснилось, что там – не поверите – пить нельзя вообще! Получив за «Дом-2» немало тумаков и насмешек, Максимий тем не менее и нас кое-как раскочегарил, заразил своими виртуально-навязчивыми прожектами. Было это уже при наступлении компьютерной эры, поэтому грезилось уже о создании сайта или (а)социальной сети VVeduvzapoy.ru, для общения «начинающих» под флагом алкосвятых или игрушки-симулятора, где было б можно виртуально пойти в магазин, «накупить всячества» и безопасно – как хошь разнообразно! – «наконокрячиться как паскудина» и соответственно сему накуролесить. (Естественно, мы бы не стали дублировать мерзостные «подвиги» героев обычных стрелялок и проч.; только вот говорят, что под действием самовнушения и от невещественной выпивки эффект может наступить самый настоящий!). В отличие от кровожадных шутеров или секс-симуляторов (не каждому в реале удаётся хоть раз «любить свою подругу» настолько «себе и сильно», чтоб одновременно пихать ей ректально огурец, а орально какую-то дрель с вращающейся фаллоголовкой!), здесь всё предельно реалистично. И главное – буквально сопоставимо с оффлайном: для того чтоб реализовать всё виртуальное «богатство», надо всего 50 руб. и спуститься в ближайшую аптеку – никакой сублимации!
А если серьёзно, то ещё один положительный побочный эффект, причём психологический (если абстрагироваться от всем известных отрицательных медицинских), может быть, в том, что ничто так не сближает людей, как совместная деятельность, производимая не по экономическим причинам, а, что называется, от души или же наоборот целеустремлённая деятельность в рамках дьюмейкинга в тяжелейших условиях физического выживания. Все эти приготовления-предвкушения – завестись, закружиться, пойти, взять, решить, прийти, сервировать, употребить, хотеть ещё вопреки всему, ну и, конечно же, совместные сидения на коряге. А кроме того, совместное нахождение по ту сторону всего – всё это чрезвычайно сплачивает. Время течёт совсем по-иному, всё воспринимается не так, люди выделяются из массы. Зачастую одна из подлинных, скрытых причин алкоголизма – недоступное «в миру» истинное общение, специфический алко-синергетический эффект.
Но описанное, во-первых, всё же далеко не для всех (см. «плохие котята», а также «полежаловки» как уже нечто бессознательное и безобразное), а во-вторых, даже самые возвышенные натуры в исторически обозримых временных пределах опошляются, либо срабатывает защитный механизм (как, слава богу, у меня) – наступает синдром отступничества от пьянства, когда хочется сразу прервать всё это, перейти в другое, и чтобы даже ничего не напоминало о собственном грехопадении – посему сразу начинаю всё мыть да убирать, кидаюсь писать («припадок конструкции»), так что созерцание в своих чертогах Алко-Максимия становится невыносимым. И ещё: жёсткая коряжка не даёт уже никаких сил.
– Истинным накотам назаз не писан!.. – заявляет на то алкосвят Ундиний, как бы с патетикой, улыбаясь-морщась и сплёвывая. А на самом деле он только что тянул из банки преподнесенную ему ассистентом воду, и, как будто водкой, поперхнулся, облился ею и по немощности и ненадобности не отёрся ещё… Ассистент гыгыкает и потешается, признав портретное сходство с типичной антиалкогольной карикатурой. Хотя и сами мы, так называемые насосы, деятели «Общества Зрелища», чей образ бытования – артистический (вроде бы и с миссией, но всё равно половинчатый, с выгораживанием гетто для плотского и замаскированным полигоном для гордыни), не можем ни осудить оного, ни толком позавидовать ему, ни присоединиться, ни рассоединиться… И пить уж не можешь, но и не пить уже не сможешь – сие есть одно из наипаскуднейших состояний личности. Зато у тебя есть всё остальное, чего нет у…
– Непьющего, – подсказывает Ундиний.
И вроде бы он всё тот же, что и на портрете детсадовского Гагарина: непосредственность улыбки, неуловимые искорки в глазах… Но какая пропасть.
Хотя я напротив хотел сказать о пьющем. (Я вообще понятен, ребята?). Жизнь по другим правилам, неспешная, незахапистая: эндорфины – йо-ха-ха! – не от шопинга, спа или фитнеса, а от допинга, алкосна или поноса… Выбирайте, пока не поздно, сознательно!

Об авторе

Алексей А. Шепелёв родился в 1978 году в селе Сосновка Тамбовской области. Поэт, прозаик, лидер группы «Общество Зрелища», исследователь творчества Ф. М. Достоевского, кандидат филологических наук. Автор нескольких книг крупной прозы, в том числе «Москва-bad. Записки столичного дауншифтера», «Настоящая любовь / Грязная морковь», «Мир-село и его обитатели». Лауреат премии «Нонконформизм», Международной отметины им. Д. Бурлюка, финалист премии Андрея Белого; книги также входили в лонг-листы премий им. И. Бабеля, В. Астафьева, «Национальный бестселлер», «Ясная Поляна». Произведения публикуются в журналах «Дружба народов», «Новый мир», «Нева», «Православное книжное обозрение» и многих других. Стихи переводились на немецкий и французский языки. С 2016 года живет в Анапе.

Рассказать о прочитанном в социальных сетях: