Переводы с языков.

Юрий КРЫЛОВ | Переводы

 

Переводы с языков.

 

Акимицу Танака

Легенды и заикание

 

Заикание

 

Заикавшийся

Покажется надменным.

А между тем конвульсии

Его гортань сжимают так,

Что каменеет

Слюна.

Как птицы мёртвые, упавшие на землю, немы,

Так и слова его — не произнесены.

Не увидать же птиц запечатлёнными

Живыми пузырьками темноты

На пёстро-монохромном негативе.

Надменно заикание. Так жир,

Застывший на посуде, недвижим.

На голосе играет пиццикато, сдирая струпья

С истончённой жилки натянутой,

Она теперь порвётся, не прозвучав.

Темнеет гематома на миндалине.

Мутнеет темнота в забытом кинозале.

С поверхности воды к прибрежной кромке

На кварцевый зазубренный песок

Приносит звуки в мятой оболочке

На плёнке водной звуков чешуя.

Размножена густая духота.

И луч увязнет в ней и заикнётся.

Надрежется на остром языке.

Полётный звук прервётся,

При заикании у говоренья изъята скорость,

Обеззвучен рот,

И до глазного дна одна немота.

Незыблемы повязка на глазах

И мутный лёд на придорожных лужах.

Её сдвигая, выпускаешь страх

Неговоренья. Поселяешь ужас.

Крик неисторгнутый взрывает сердце.

Оно цветёт, и это амариллис,

Мгновенно пробирающийся к горлу.

В нём, как полип,

Цветок произрастает, багряный,

Неподвластный непогоде.

На вдохе стужи так не накопить,

Чтобы его багряность отбелить.

Внутри строки и с лязгом, и шипеньем

Язык и луч ведут свой поединок,

Два грома, два ревущих леопарда ярятся

Между склеенными спазмом

Началом языка и мягким нёбом.

За щёку прячь монету, и она умножит заикание.

Не в меру обеспокоясь, будешь языком

К ней прикасаться — матовой и серой.

Собачей своры лай неповторим,

Её с трудом запоминаем запах,

Соединяет пластиковым швом

Со звуком запах — только фотоснимок.

Как он понятен, — как тепло руки,

Как непогода и как заиканье,

Но не оно произрастает там,

Откуда голоса не проникают.

 

 

Эрозия

 

Горсту Янссену

 

Скольжение воды. Ожоги ветра

Умеренно красны на переносице.

Опутанные водорослями смерти,

Звук с заиканьем, — и в округу просятся,

И вязнут в ней, как в истоплённом масле.

Парализуют слух обвалы времени.

В безритмовой конвульсионной пляске

Срывает пуговицы с пуза у беременного,

В нём стержень — амариллис, до момента

Того, когда желеобразный пьяница

Доест реальность — разума плаценту

И этих элементов не останется.

И вот тогда в себя рожает Янссен

Свой алфавит — железо плюс эрозия.

Разорванный и родами, и танцем,

Отцеживает жирное молозиво.

Отлитых литер капли не текут —

Взрывают воздух выхоложенный.

От белых молний у него во рту,

Как ножницами отделяемы,

Отрезки текста. Обрастая льдом,

Они войдут в цветные очи рыб.

Один укол цветным карандашом —

Конец их непотраченной судьбы.

Неполный миг приклеился к среде

Той (бывший неубитый рыбий глаз).

Он золотом подсвечивал себе,

Но свет истёк и в жидкости погас.

Обрушивалась птица на песок,

Песок смешала с каплями тепла.

Фрагмент песчаный красным обволок

Рисунок красный красного стекла.

Железный привкус грохота в слюне,

Слюной проклеен заржавевший китч.

На горле колуна, на порванной губе

Судьба играет новый паралич.

От маяка, ночами навсегда,

Рябь заиканья в гамбургском порту…

Он бреется, и сбритая вода

Такая сладковатая во рту.

 

 

О фотографе

 

Ноги стёсаны щебнем

От ступней до колен.

Этим модным леченьем

Лечит каждый, кто нем,

Свою речь.

Так фронтально, как ветер,

Аравийский самум,

Время — метр на метр,

В идентичный валун —

Влипло.

Больно ль? Больно ли? Больно?

Дверь в реке, аспирин —

Нет — окно слуховое

Отодрал, отворил

Вентиль.

Из отверстия крысы

И шуршат, и текут.

Время, время изгрызли

До часов и минут.

Больно ль?

В белом фотобумаги

Прожигает лучом,

Раньше вспыхнувший магний

В центре времени.

Чьё время?

 

 

Гедрюс Маскявичус

 

1.

В песок и камни сеяли зерно

Руками мёртвыми с тяжёлыми перстнями,

И там зерно лежало меж камнями

У сердца, не отысканного мной.

Горело утешенье на костре

И разлеталось пепельной бумагой.

Оно летит без строчек и помарок

И никогда не прилетит ко мне.

И сны собак будили королей,

Глазами жаб в мир пялились мадонны,

Я слышал оргазмические стоны,

То солнце нежно жарило детей.

Стенали арфы от разрыва струн,

И Ева источала яд глазами,

Ужи шептались между деревами

В неверном свете трёх неравных лун.

Заухали на ветер три совы,

И три мыша с хвостами серпантином

Рожениц трёх прогрызли три вагины

И стали вровень высохшей травы.

Детей, сменявших радугу на хлеб,

Автобусы везут в страну Невинность.

И нож судьбы выходит через спину,

И кровью пахнет выменянный хлеб.

 

2.

Года мои — стираное бельё,

Раскиданы чем-то, чего боюсь.

Но мне-то известно лицо её,

И я от него в конце отлучусь.

За прошлое я заплатил с лихвой,

За новое в будущем заплачу:

Рублями, монетками, сам собой,

О прочих оброках молчу, молчу.

Я падаю, падаю в белый крик:

Каким же весёлым ты был тогда —

Но был я всегда молодой старик,

И кровь моя сладкая, как руда.

И участь подранка — клевать елей

С руки Божества, а возможно, Трёх.

А участь пространства ещё страшней,

И это его Божествам упрёк.

 

3.

И ты, уже любившая три дня,

сжигала пальцы, согревала холод.

Вытаскивала камни для меня.

Тянула нить из кокона огня.

И оттирала пот камней подолом.

Кипела кровь и падала на снег.

И кровный лёд оплавился неровно.

Искрились перья. Ангел-человек

бежал от поезда, и был полётом бег.

И камнем становился пепел кровный.

Я — чётки. Я — на гвоздике висел.

Пришпиленный к стене больного дома.

Серел и становился чёрным мел.

И дом больной больным огнём горел.

Сгорел и я от шорохов погрома.

Не станет нашим прошлое твоё.

И амальгама в патине утонет.

Огонь на ветер нас не отпоёт:

о том, как пеплом становился лёд,

как я, твой пепел, падаю в ладони.

 

 

Фрэнсис Кей Скотт Фицджеральд

 

Ты любила голой нырять со скал.

Я боялся всегда, за тебя боялся.

Абрис тела — летящий в раздрызг зеркал,

я дрожал до всплеска — потом смеялся.

Мы не ждали писем. Или письма?

Мы совсем не думали друг о друге,

просто были своими с тобой весьма,

просто были во круге или в Округе.

Помнишь в три ящика чёрный комод?

Третий — лишний. Делили, бранились всуе.

Помнишь, карту забыли и поворот —

зарулили туда, где никто не рулит.

Нас спасали редкие фонари.

Нас накрыло таким земным финалом.

За июнем — сворою декабри.

Зимним ветром подуло — и.

Нас не стало.

 

 

Из Уильяма Вордсворта

(одна из частей трёхчастного стихотворения)

 

К Люси

 

Её никто не знал в лицо,

к груди не прижимал.

Студёный ключ был ей отцом

среди шершавых скал.

Среди гранитных серых скал,

запрятанных в лесу,

фиалка нежная пила

небесную росу.

Звезда сияла в небесах, отлита изо льда.

Однажды Люси отцвела совсем и навсегда.

Среди деревьев и камней лишь ветерок шепнёт:

что Люси нет, но есть звезда.

Что мир теперь не тот.

 

Об авторе:

Родился в Москве, в силу семейных перипетий детство провёл на Урале (с той поры в узких кругах известен как простой уральский парень – чем гордится). Учился, занимался спортом, в положенный срок оказался в армии, где задержался, не без ущерба для здоровья. Проживал в Англии – учился, работал преподавателем, в конце 90-х вернулся на Родину.

С 1998 года активно занимается книгоизданием в качестве редактора-концептора. Биографии, некоторые переводы Кьеркегора, Новалиса, Симоны Вейль, Георга Тракля, многих других были впервые изданы в России не без его стараний. Издавался в поэтических антологиях (региональных и международных), толстых журналах, в Сети. В 2023 году, в издательстве «Русский Гулливер» увидела свет книга «ЗЛАТОУСТ» (читать как топоним). Стихотворения, переводы, проза.

Проживает и трудится в Москве.

Рассказать о прочитанном в социальных сетях: