Стихотворения

Екатерина ПОЛЯНСКАЯ | Поэзия

 

Стихотворения

 

Почтовый голубь № 48

 

Письмо в грязи и в крови запеклось,

И человек разорвал его вкось.

Н. Тихонов. Баллада о синем пакете

 

Меж сосен едва розовеет рассвет.

Рация разбита. Связи нет.

Из окружения нет пути,

Только шифровка должна дойти.

А иначе всё это будет зазря.

Человек из клетки достаёт сизаря,

Заскорузлой ладонью ведёт по спине:

«На войне, дружище, — как на войне.

Понимаешь, шансы у нас — не ахти.

Долети. Пожалуйста, долети!»

Человек спокойно глядит вокруг:

«Будем прорываться. А вдруг!..»

Лицо его в ссадинах и в пыли.

А птица уже далеко от земли.

 

Голубь поднимается высоко,

Воздух держит его легко,

Пусть на земле всё дымит и горит,

У птицы точный компас внутри —

Компас, который не подведёт.

Голубь летит на восток. Вперёд.

Воздух обманчиво-плотен, упруг.

Он — не такой уж надёжный друг.

Трубы печные… Пятна полей…

С каждым взмахом — всё тяжелей.

Но почему-то нельзя назад…

И ястреб — тенью — наперехват.

Пули надёжнее, ветра быстрей,

Хищник натаскан на почтарей.

Он заходит сверху и бьёт,

Его задача — прервать полёт.

Птица камнем падает вниз.

Кажется — ни за что не спастись.

Воздух свистит. Но не подвели

Крылья — раскрылись у самой земли.

Голубь так беззащитен и мал.

Голубь изранен, голубь устал.

Он не хочет уже ничего.

Но нечто сильнее и больше его

Изнутри подстёгивает, словно плеть:

«Надо лететь! Надо лететь!»

Бьётся-колотится в тесной груди:

«Долети. Пожалуйста, долети!»

 

Крыши домов, деревья, забор

И — на последнем дыхании — двор.

У голубятни — дежурный бог:

Пилотка, винтовка, пара сапог.

И голубь падает к его ногам —

К время отсчитывающим шагам.

 

Дежурный сообщает в отдел:

«С весточкой сорок восьмой прилетел».

Тонкую ленту держа в руках,

Человек с неё счистит весь пух и прах

И спокойно шифровку прочтёт:

Цифры и факты. Сухой отчёт.

 

Солнце садится за облачный край.

Разведгруппа, отстреливаясь, уходит в рай.

И где-то там, в голубиной дали,

Крылья возносят всех от земли.

 

 

***

 

Я люблю гостиницы. Их уют —

Просто к нам, бродягам, скупая жалость.

Стол и кров на время тебе дают,

И ты знаешь, сколько его осталось.

 

Я люблю гостиничный крепкий чай

И случайно купленное печенье,

Я люблю гостиничную печаль,

За окном чужие огни и тени.

 

Ты один. Всё честно и без прикрас,

Даже без почти что родных предметов…

Так легко собраться в расчётный час,

Потому что лишнего вовсе нету.

 

Никаких прощаний. Один сквозняк

Занавеской пыльной махнёт вполсилы.

Дверь закрыта. Всё оставлено так,

Как до меня здесь было.

 

 

***

 

Памяти А. С.

 

За бурьяном у дороги

Безымянный крест,

Вопросительный и строгий

Взгляд седых небес.

 

Вот он, твой приют последний,

Твой последний сон.

Снег идёт. Звонят к обедне.

Только снег да звон.

 

Всё, чем юность поманила,

Всё, что не сбылось, —

Заметённые могилы,

Снег, летящий вкось.

 

Но не помнит слов упрёка

Смех беспечный наш,

Рвётся с лестницы широкой

Нам навстречу марш —

 

Мендельсоновский, победный,

Из последних сил…

Ты простил меня, мой бедный?

Знаю, что простил.

 

 

Приезд в Елабугу

 

Поздоровалась и осторожно

Опустилась на стул. За стеной

Чуть поскрипывал маятник… «Можно?

Из Москвы. Я и сын мой со мной».

 

Огляделась. Оправила платье —

Яркий коврик на чистом полу,

Весь в фестонах подзор на кровати,

Под салфеточкой — «Зингер» в углу,

 

Серый кот, намывающий лапу,

На окошках — герани рядком…

На мгновение сердце царапнул

Гвоздь, торчащий под потолком.

 

Но хозяйка приветлива вроде.

Понимает: бедой занесло.

Квохчут куры. Укроп в огороде

Терпко пахнет. И в доме — светло.

 

Ничего, это просто — усталость,

Долгий морок, дорожная грусть…

Отдохнём, пообвыкнемся малость…

Да и Бог с ним, с гвоздём. Остаюсь.

 

 

***

 

И хотела бы сподличать, но она говорит: «Умру!»

«Умру, — говорит, — а до этого прокляну.

Горькое горе, немую свою вину

Будешь ты мыкать на ледяном ветру.

 

Умру, — говорит, — и вновь прорасту, звеня,

Да хоть бы и в дуре, слабой на передок,

Или в пропойце, в бомже, отсидевшем срок,

Но не предавшем ни себя, ни меня».

 

А я всё гляжу, всё пытаюсь увидеть лик,

Неуловимо-изменчивый, словно жизнь.

И так пронзительно в небе кричат стрижи,

С вечностью время сшивая в единый миг.

 

 

Старая лошадь

 

Ей повезло: спина седло забыла,

И шпора не тревожит потный бок.

Спокойно дремлет старая кобыла —

К ней милосерден лошадиный бог.

 

Есть у неё теперь покой, и воля,

И тёплый кров, и чистая вода…

Что снится ей? — Ковыльное раздолье,

Неудержимый бег невесть куда?

 

Что снится ей в неверном лунном свете,

Когда все грани призрачно-тонки? —

Мерцание теней и ветер… ветер,

Летящий рядом наперегонки,

 

Мелькнувшей ветки смутная тревога,

Далёкий зов непаханых полей?..

Всё легче бег. И лунная дорога

Всё ближе, всё просторней и светлей.

 

 

Скелеты в моём шкафу

 

Скелеты в моём шкафу

в полнолуние

отплясывают джигу.

А может быть — «яблочко».

Приходится аплодировать.

 

Скелеты в моём шкафу

передрались.

Лупасят друг друга костями по черепам —

не поделили старые джинсы.

Тоже мне — модники.

 

Во время генеральной уборки

скелеты в моём шкафу

перемывают кости друг другу.

Знают, мерзавцы:

замарашек выгоню сразу.

 

Скелеты в моём шкафу

взбунтовались:

орут «Йо-хо-хо!» и требуют рома.

Пригрозила зачинщиков вздёрнуть на рее.

Помогло, как это ни странно.

 

Иногда скелеты из шкафа

тайком вылезают на улицу

пострелять сигарет у прохожих.

Попадутся ещё раз за мелкое хулиганство —

не побегу выручать.

 

Скелеты в моём шкафу

реагируют на перемену погоды:

у них ноют кости.

«Помоги, — говорят, — ты же — доктор».

Помогаю — деваться-то некуда!

 

Переезжая на дачу,

смотрю, чтобы там

непременно был шкаф, —

всё равно ведь скелеты припрутся.

И куда я их дену?

 

Скелеты в моём шкафу

устроили самодеятельность:

барабанят по рёбрам, дуют в кости, как в дудки.

А слуха-то нет…

Отхожу-ка их тряпкой!

 

Скелеты в моём шкафу

обсуждают политику —

не иначе как спёрли смартфон.

Вопрошаю: «А кто за вас будет

думать о вечности? Пушкин?»

 

Продаю на «Авито»

старый шкаф со скелетами.

Купив его, любая простушка

станет «женщиной с прошлым».

А это уже — кое-что.

 

 

***

 

…стрелой татарской древней воли…

А. А. Блок

 

И снова — степь, бескрайняя, как жизнь,

И ровная, как смерть. Она мне снится.

Стирая даты, времена и лица,

Объятая высоким светом птица

Так отрешённо-медленно кружит.

 

Который нынче год? Который век?

С каких пожарищ снова гарью тянет?

Какой мираж поманит и обманет?..

Полынь увянет, и скакун устанет

Стелить по ветру невесомый бег.

 

И лишь закат по-прежнему кровав,

Как задник декорации для роли,

Не сыгранной ещё. И древней болью,

И памятью о невозвратной воле

Наполнен горьковатый запах трав.

 

 

***

 

Оливковое деревце на подоконнике

выбросило длинную ветвь,

и по стеклу упрямо тянется

к бледному петербургскому небу.

Тянется так,

словно бы от усилий его

что-то зависит.

Что-то важное.

Очень важное.

И вроде бы ничего не меняется:

солнце не становится ближе,

а небо — ярче.

Но ведь всё-таки в мире

всё неслучайно,

всё взаимосвязано.

А вдруг вот от этой оливковой ветви,

именно от её стойкости,

от непреклонности её стремления к свету

и в самом деле что-то зависит?

Что-то важное.

Очень важное.

 

 

***

 

Начало мая. Холодно. Светло

И ветрено. Ещё прозрачны тени,

И на асфальте битое стекло

Отбрасывает сотни отражений.

 

И только одуванчик золотой —

Взгляни скорей: он прямо у помойки

Пробился жаркой силой налитой,

Такой живой и беззащитно-стойкий.

 

И этот мир, что весь по швам трещит,

В одном-единственном цветке весеннем

Вдруг обретает свой последний щит

И хрупкую надежду на спасенье.

 

 

***

 

Да кто я такая, Господи, чтоб говорить с Тобою?

С Тобою, Господи! Но Ты видишь: горит земля.

Твоя земля. И становятся полем боя

Древние степи — нынешние поля.

 

И луна так похожа на пристальный глаз дракона

И, словно щит кочевника, так тверда и кругла.

Всё оттого, что нет над войной закона

И над распаханной степью снова сгустилась мгла.

 

И я говорю: смотри — это дети Твои, это дети

Гибнут. И от имеющих силу спасения нет.

Ненависть вырвалась, и весь мир ею бредит.

Ты всемогущ. Так останови этот бред.

 

Да святится имя Твоё, моё да исчезнет имя!

Но пока что я есть, буду молить до конца:

Смилуйся над людьми — над детьми Твоими.

Возьми мою жизнь. Но не отвращай лица.

 

Об авторе:

Родилась в 1967 году в Ленинграде. Окончила СПбГМУ им. И. П. Павлова. Поэт, переводчик с польского и сербского языков. Член СП России. Автор семи стихотворных сборников. Стихи публиковались во многих российских и зарубежных журналах. Лауреат нескольких российских и зарубежных литературных премий и конкурсов. Стихи переведены на польский, итальянский, болгарский, японский, английский, чешский и сербский языки. Живёт в Санкт-Петербурге.

Рассказать о прочитанном в социальных сетях: